Быть идеологом — крайне сложное дело

Речь, конечно не о том, кто фальшью красноречия и блеском пустого интеллекта «подпирает» тот порядок, который есть сейчас — из корысти, тупости, ханжества, или страха, все равно.

Но непосредственно об идеологе того уклада, приход которого только ожидается.

Раньше это называлось — быть пророком.

И сейчас этому слову, означающему «носитель идеи» и «субъект прямого действия» в одном лице, к сожалению, увы, замены нет. А ведь оно, в данном случае, было бы более к месту.

Вся бесконечно сложная ситуация и мирская уязвимость этого субъекта, напрямую, асимметрично связана с его главной и первой силой.

Ведь главной и первейшей его сутью, привилегией и обязанностью, является, быть «на прямой связи» с абсолютом, от лица которого он выступает; «на связи» с идеей, которая еще не представлена в этом мире ни институтами, ни капиталами, ни людьми, и у которой, здесь, возможно, нет никого кроме тебя.

В такой ситуации высшим предательством и преступлением идеолога будет допустить наличие «испорченного телефона».

И вот для того, чтобы этого не случилось, он не имеет права разбавить чистую идею, чистый огонь слова своего абсолюта — ни единой мыслью, ни полусловом, ни настроением, ни мягкостью интонации — окружающего его мира.

Те редкие случаи, когда что-то извне, в определенный момент звучит в унисон с неким фрагментом его идеи, здесь не в счет.

Исходя из этого:

— ему неинтересно то, насколько его идея согласована с ожиданиями «канадской диаспоры», которая, вообще-то, могла бы дать денег;

— ему безразлично то, насколько его холод диссонирует с приятельским, фоновым теплом Фейсбука, и он не считает нужным писать в него постоянно, писать из прагматичного и рабочего желания «быть в тайминге», быть готовым на каждодневные, страстные пару строк, особенно по теме «общественно важных дел», чтобы — не дай бог — не потерять своего потребителя, а ведь Фейсбук тоже мог бы дать денег;

— для него не имеет никакого значения то, насколько его понимание «традиции» совпадает с пониманием «спадщіни» у тех, кто об этом говорит и пишет здесь и сейчас, ведь ему известно, что истина не возникает из комбинирования, соглашательства и компромисса;

— и уж тем более ему смешно думать о «близкой ему» фракции парламента или о связи с «патриотически настроенным олигархом», ведь у него есть все основания считать, что он ровно для того сюда и пришел, чтобы ни этого парламента, ни олигархов, здесь никогда больше не было.

Конечно, он с избытком одарен красноречием, как профессиональным и природным талантом каждого идеолога и пророка, и в эпоху рекламы, шоу, пиара, популизма, предпочтений толпы, мог бы неплохо «с этого жить».

Но вот при выборе того, на кого надеть ярмо бытовой заботы о выживании — на себя или на своего гения, который, согласно грекам, невидим, но часто рядом, у твоего плеча, он выбирает себя; предоставив свое красноречие и вдохновение лишь тому, что он сам считает истиной в первой и последней инстанции.

Он работает количественно, обезличено, физически грубо, иногда поскрипывая зубами, иногда напевая песню, предоставив на время работы свое «высшее я» только ему самому.

Чтобы после, в тот редкий и отбитый у мира, иногда месяцем труда, двухчасовой интервал — предоставить слово только Ему.

Предоставить слово своей Идее — без условий, без компромиссов, без «неприкосновенных и заинтересованных сторон».

Наверное, он нуждается — если уж на то пошло и без нее совсем никак, — то прежде всего в работе физической и грубой, чем тонкой и искусной. Что еще, в таких обстоятельствах может снимать каждодневный стресс непреходящего желания расправиться со злом и уродством этого мира по принципу «все и сразу» и «здесь и сейчас», при полном осознании того, что «всему свое время».

К тому же, что еще, несмотря на возраст, может держать в необходимой физической форме, которая в условиях нашей жизни завтра может оказаться весьма кстати…

Конечно, такой расклад времени совсем не выгоден, и чтобы решить его в свою пользу, он давно хотел и мог бы пойти на некий «справедливый и благородный криминал», но ведь он знает, что рискует и распоряжается не только собой, но тем, что «должен отдать», а в случае такого развития событий, очень вероятно, что его каждодневной аудиторией может оказаться не мир и не его «революционный субъект», но снова, всего лишь несколько случайных сокамерников, и на этот раз, возможно, до самой смерти.

Он уверенно работает в ожидании своих «двух часов».

Но даже в грубости, поте, и иногда алкоголе он, исходя из склада своего ума, нашел свою эзотерику. Так, передавая в руки другого мешки и ящики весом по 50 килограммов, он с улыбкой ловит себя на мысли, что метафорически проделывает ту же работу, которую проделывал суфий, двигая бусины четок от одной к другой, вместе с ними поступательно приближаясь к некой конечной и сакральной инстанции.

Из одного серого дня в другой, он двигает бусины своих грубых, многотонных и бесконечных четок, пока один из сотен этих мешков в его руках не отзовется долгожданной интуицией будущего доклада, конечно же, «на самую важную сейчас, для него и всего мира тему».

Он знает, что если не свернет со своего пути, если не сдаст позицию, его реальность станет иной. Знает, несмотря на уже принятую готовность идти так до конца.

Но вместе с этим, исходя из такого отношения к миру, он не находит ни одного разумного и возможного варианта перемены этой своей реальности.

Впрочем, зная правила игры, он ни о чем не жалеет, и позволяет себе достаточно часто и искренне иронизировать и смеяться.

К чему это я… Ах, да.

И вот однажды, к нему на встречу приезжает человек, лет двадцати с лишним. Он был на его лекциях еще года четыре тому, задолго до того, как активисты станут добровольцами, задолго до того, как с боем будут браться и удерживаться города, а не архитектурные ценности Киева, таким образом спасаемые от застроек и уничтожения, задолго до того, как некоторых из этих молодых людей не станет — они погибнут героически и жертвенно, задолго до того, как те, кто проходил по делу о забрасывании неугодных этой нации и культуре снежками, будут проходить по делу об убийствах таковых…

Они прогуливаются по ночному Киеву. Они говорят о мире, о войне, о революции и ее судьбе. Один из них приехал с вопросами, а другой ищет на них ответы.

Они говорят о жизни, и о том, как именно, каждый из них, сейчас, должен ее вести.

И вот, после завершающей разговор паузы, парень внимательно смотрит тому, другому, вдвое старше в глаза, и, нарушая молчание, говорит: «Только не отказывайтесь, все наши – за. Вы должны иметь возможность больше времени уделять этой нации и этой идее».

После этого он передает ему в руки внушительную пачку иностранных денег. Которая вполне может позволить, не отвлекаясь, отдать Идее не менее всего ближайшего полугодия.

Такие дела.

Доброволец — уполномоченный Суверенитетом Еще Не Существующего Режима (иногда вооруженный уполномоченный).

sunrise

 

 

Поделиться:

Понравилась статья? Жми лайк!